Билли Коллинс

Я никогда действительно не считал себя особенно американским поэтом, пока я не посетил Англию несколько лет назад, чтобы прочесть ряд лекций. Я сам спланировал тур, и он так и выглядел. Странный набор мест посещения включал шестой класс, джаз-клуб в Брайтоне, колледж Шеффилдского Университета, и помещения для проведения культурных и общественных мероприятий в маленькой деревне Йоркшира. Именно на этом последнем участке, между прочим, пожилой, аграрный-выглядящий человек поднялся из аудитории во время сессии вопросов-и-ответов и спросил: "Мистер Коллинс, все ли ваши поэмы написанны в прозе?" Но независимо от аудитории или места встречи, каждое чтение оставляло меня с тем же самым маленьким, но неприятным осознанием: мои поэмы были написаны не на английском языке, а на американском. При каждом чтении я не мог не ощутить пустоту и непонимание, когда я произносил фразу, типа " eggs over easy ", или " sweat the final." Я убедился, что упоминание о "государственном цветке" ("a state flower") в одной из моих поэм звучит для британского уха как "цветок имущества " ("estate flower"). Я обнаруживал, что американские идиомы трудно перевести не только на французский или немецкий языки, но и на сам английский язык. Говорят, что нельзя понять, что это ты американец, пока не покинешь страну, так и я не знал о моем собственном американском голосе – моем письменном акценте, так сказать - пока я не оказался перед несколькими аудиториями британских слушателей.

Я был особенно удивлен, обнаружив насколько многие из моих поэм были написаны на американском сленге, потому что в течение многих лет я сознательно избегал употребления причудливых диалектов или ссылок на современную культуру. Я знал, что фразы, типа "frequent flyer," "hatch-back," or "Jello shot" со временем превратят мою поэму в старье и, таким образом, мог решительно сократить ее срок годности. "Срок годности" - вероятно, другой пример. Я пробовал освоить более универсальный набор слов, а не просто элементную дикцию "скалы," "облако", "небо", и "дерево", но дикцию, которая наклонялась в том руководстве и отказалась позволить в лингвистических новостях обо дне. Эзраа Паунд сделал это наиболее кратко, определив поэзию как "новости, которые остаются новыми." И я восхищался советом Мэри Оливер относительно понятия поэта аудитории: "... пишите для незнакомца, рожденного в далекой стране сотни лет с этого времени." Я хотел бы увидеть того незнакомца будущего в моей аудитории, но мне вряд ли было бы приятно консультировать его по поводу таких сносок как "Хлеба Удивления" или "Большой Макинтош".

Америка, конечно, больше чем сумма ее идиом, но если бы Вы выбрали несколько поэтов из международного сообщества и спрашивали их об связи их поэзии с их национальностью, то большинство указали бы на их родной язык. Czeslaw Milosz мог бы процитировать выразительные возможности польского языка; Yannis Ritsos мог бы обсудить чувство письма на народном греческом языке. Но американские поэты не могут требовать никаких исключительных прав на родной язык. Язык , на котором они пишут, принадлежит остальной части Англоговорящего мира, которая является наиболее быстро растущим языковым сообществом в мире.

Так где же американскость автора, если не в его родном языке? Лоренс открывает исследование классической американской Литературы с вопроса в виде вызова: "Где же эта новая птица под названием «истинный американец»? Покажите нам homunculus новой эры. Давайте, покажите нам его. Поскольку все, что видно голому европейскому глазу, в Америке, является своего рода европейским злодеем. " Я нахожу это странным, что Лоренс называет европейский глаз "голым", поскольку по сравнению с книжными линзами, покрывающими европейский глаз, американский глаз гол, и первым поэтом, который смотрел на Америку тем голым глазом и, действительно, предстал голый перед нами - был Уолт Витман.

Лоренс признал Whitman пионером новой американской литературы. Он назвал его "самым большим и первым и единственным американским учителем ... первым белым аборигеном", хотя в то же время он дразнит универсальные жесты Витмана и обвиняет его в поддельной симпатии. Конечно, Витман был первым поэтом, который пробовал обнять континент, чтобы охватить дровосека и секретаря и эскимоса в одном любящем космическом объятии. Житель Лонг Айланда и Нью-Йорка, он отказался относить себя к какому-то региону, как поступают некоторые американские поэты, и еще больше американских романистов делают с тех пор. Но истинный аборигенный стиль был освобождением Витмана от ямбического воротника традиционной английской поэзии. Листья Травы перемещаются в интонацию Библии, не британского двухступенчатого ямбического стиха. Большая поэма была таким радикальным отходом от общепринятого метра и формы, что вызвало критические дебаты относительно того, было ли это действительно поэзией, дебаты, которые должны были закончиться, когда один профессор заметил: "Если это не поэзия, это - кое-что большее, чем поэзия."

Странно, но нужно много времени чтобы следовать освободительному шагу Витмана. Как Лоренс выразился, "Впереди Витмана ничего нет. Впереди всех поэтов, ведущих в дикую местность нераскрытой жизни, - Витман". В конечном счете, американская поэзия догнала Витмана, но только когда его столетие закончилось. К началу 1920-х, когда Лоренс делал свои оценки, появлялись многие из теперь канонических поэм модернистов, и независимо от того, что определило их отход от нормы, их свобода от рамок строфы и ремня безопасности ямбического стиха был самым общим свидетельством их экспериментов.

Сегодня, конечно, "вольный стих" не так популярен, как это было раньше; чаще это - просто оправдание, чтобы оправдать неопрятные, плоские поэмы, - оправдание, никоим образом не относящееся только к поэтам в Америке. Более сильный и трудный все же длительный по своему эффекту урок Витмана находится в его возмутительности. Смелость линий как " It is time to explain myself – let us stand " и " I sound my barbaric yawp over the rooftops of the world " делают возможным слова Гинсберга « American, I am putting my queer shoulder to the wheel " и с некоторой добавленной скромностью строки Франк О'харв " ah lunch! I think I am going crazy". Бесстрашный, неслыханный голос Витмана разбил стекло европейского аристократизма и в конечном счете воодушевил следующие поколения американских поэтов выражаться в более диких тонах.